И. Адо. V глава. Школьная система и общая культура эпохи Империи // Свободные искусства и философия в античной мысли

Перевод с франц. Е. Ф. Шичалиной.
 

Глава V

Школьная система и общая культура эпохи Империи

1. Ситуация в эллинистическую эпоху

После того как мы изучили развитие теории свободных искусств в эллинистическую и римскую эпохи, нам следует теперь рассмотреть конкретные институты (учреждения) и эволюцию школьной практики от конца эллинистической эпохи до эпохи Империи. В эллинистическую эпоху, как мы видели, за исключением Афин, где ситуация была иной, всякий греческий город, будь он в Малой Азии, на средиземноморских островах или в Европе, должен был иметь, начиная с III века до нашей эры, по меньшей мере одну муниципальную школу, состоявшую при гимнасии, которая имела бы задачей давать образование юношам из благородных семей между 16 и 18 годами. Это образование не было элементарным обучением. Навыки чтения и письма, а также элементарный счет, по-видимому, преподавались частным образом до поступления в эту школу. Богатые города располагали тремя гимнасиями, то есть у них был еще один гимнасий, в который ходили младшие мальчики, и даже третий, предназначенный для юношей старше 18 лет. Согласно тем немногочисленным сведениям, которыми мы располагаем, образование состояло главным образом из спорта, подготовительных и военных упражнений, музыки и литературы (к этой последней примыкали разнообразные исторические сведения: о мифах, народах, писателях, а также начала географии и практической астрономии). Рядом с этими муниципальными школами во многих греческих городах существовало, как мы уже показали, особенно начиная со II в. нашей эры, много частных школ риторики и грамматики, или скорее филологии, часто гораздо более высокого уровня, чем муниципальные, и можно сказать, что тип общей культуры, наиболее широко распространенный среди состоятельных людей в эллинистическую эпоху, являлся результатом комбинирования этих двух типов образования, школьного муниципального и частного в области грамматики и риторики, причем углубленное изучение грамматики считалось обычно необходимым введением к риторическому образованию.

Дополнением к этой общей культуре главным образом преимущественно словесного характера послужило философское образование, и не только в Афинах, где сформировались четыре большие философские школы, но и в других греческих городах Малой Азии и Европы. Мы располагаем достаточным числом эллинистических почетных надписей, которые являются или декретами, изданными в честь какого-нибудь философа, или надписями, выгравированными на подножии статуи или бюста, воздвигнутых в честь философа от города, от друзей или учеников, чтобы заключить, что философия сыграла определенную роль в греческой эллинистической цивилизации, которая, конечно, несопоставима с ролью риторов, но которой вовсе нельзя пренебречь. Согласно указателю Bulletinépigraphique Жанны и Луи Робер, мы располагаем значительно большим числом надписей в честь риторов, но лишь одной, упоминающей геометра, и малым числом, касающихся грамматиков. Даже если этот указатель не исчерпывающий, он может, тем не менее, позволить нам увидеть, как надписи отражают разницу во влиянии, которым могли пользоваться разные категории учителей в социальной и политической сфере. Так, например, надписи упоминают о благотворном влиянии философа на юношеские умы. Риторы и философы — особенно подходящие фигуры для того, чтобы составить посольство или даже играть политическую роль в городе. Дело обстоит совсем не так с теми, кого можно назвать «учеными», грамматиками или геометрами. Обычно им не представляется случая заслужить общественные почести, которые привели бы к воздвижению статуй в их честь. Но социальная и политическая значимость не тождественна значимости культурной. Не приходится удивляться, что при чтении Страбона, географа, который писал при Августе и Тиберии, общее впечатление, которое складывается от анализа эллинистических надписей, значительно меняется. В своих описаниях греческих городов и присущей каждому городу культурной жизни Страбон называет не только много риторов и философов, но также и поэтов, грамматиков, что оказывается драгоценным свидетельством большой важности литературных занятий в эллинистическую эпоху. Гораздо более редки упоминания людей искусства: художников, скульпторов, знаменитых музыкантов; и еще реже упоминания математиков. Но следует знать, что для Страбона3 геометрия, астрономия и арифметика относятся к философии, как, впрочем, и сама география. На его взгляд, таким образом, математики и географы4 — просто философы. Так, например, в самом начале своей «Географии» он делает из Евдокса Книдского философо-географа и квалифицирует его далее как математика5, причем название «математик» есть не более чем частный случай общей квалификации «философа»6.

 

2. Постепенное превращение учителя в чиновника

Мы не знаем почти ничего об организации частного образования в области грамматики, риторики и философии в эллинистическую эпоху, и мы равным образом не можем сказать, в какой момент риторическое и философское образование, долго остававшееся исключительно частным, начало трансформироваться в муниципальное: можно констатировать лишь завершение этого процесса в эпоху Империи в начале II века нашей эры. У нас есть лишь отдельные свидетельства, чтобы пронаблюдать эту трансформацию, которая должна была происходить довольно медленно.

 

Первые признаки муниципализации в Афинах

Первые признаки этого явления парадоксальным образом проявляются в Афинах во второй половине II века до нашей эры. Я говорю «парадоксальным образом», потому что город Афины начал сравнительно поздно в сравнении с другими греческими городами заниматься образованием своего юношества, а скорее юношей, принадлежащих к высшему обществу. Но с момента, когда в середине II века до нашей эры официальный институт афинской эфебии начинает давать образование мальчикам с 18 до 19 лет — то есть сразу речь идет о высшем образовании — он почти сразу же вводит в программу уроки философов, которые взамен должны были получать заработную плату или некое вознаграждение либо от города, либо от эфебов через посредство города. У нас есть много афинских надписей, охватывающих около столетия, в которых упоминается предложенная программа. Первая надпись, касающаяся эфебов 122/121 года до нашей эры, сообщает нам, что они выполнили, как следовало, свои религиозные обязательства, посещали занятия, предписанные народом, и что они прилежно посещали в течение всего года уроки Зенодота, которые он давал в Ликее и Птолемейоне, и занятия других философов в Ликее и Академии7. А их космет удостоился похвалы, так как заботился обо всем, относящемся к их воспитанию и в течение всего года даже лично присутствовал на занятиях эфебов у философов. Присутствуя на занятиях Зенодота, он еще и удовлетворял их потребность в книгах. 8. Сходный декрет, изданный также Советом и народом, относящийся к 100/99 году, говорит только, что эфебы в течение всего года ходили на занятия философов9. То же сообщение появляется в декрете 95 или 94 года до нашей эры10, и еще в другом, несколькими годами позже11, в то время как более поздняя, к 83 году, надпись11а отмечает только, что эфебы присутствовали на занятиях философов. Надпись, относящаяся примерно к 41/40 году, наоборот, сообщает о занятиях философов, риторов и грамматиков12, и другая надпись 39/38 года еще раз называет эти три предмета13. Таким образом, город Афины к концу эллинистической эпохи организовал высшее образование, — правда, очень непродолжительное — по трем предметам: грамматике (то есть интерпретации греческой литературы), риторике и философии, что предполагает наличие некоторого вознаграждения для разных преподавателей от города.

 

Марсель

Мы, конечно, не можем рассчитывать повсюду на пристрастие к философии, сравнимое с тем, что мы находим в Афинах, но в том, что касается грамматики и риторики, Страбон дает нам интересное свидетельство о галльских городах римской Провинции во времена августа или Тиберия14. Говоря о Марселе (Massilia), он рассказывает, что этот греческий город на галльской территории, населенный гражданами, увлеченными философией и риторикой, сначала играл роль центра греческой культуры для близлежащей Галлии, и ему удалось сделать из галлов эллинофилов, так что они приобрели привычку составлять контракты на греческом языке, и во времена самого Страбона римляне, принадлежащие к самой верхушке знати, приезжали теперь в Марсель, чтобы усовершенствовать свое образование, вместо того чтобы отправляться в Афины. И влияние Марселя было столь велико, что ему удалось заразить галлов своими пристрастиями и склонить некоторые галльские города к приглашению софистов, естественно, греческих, и врачей за счет города или каких-нибудь меценатов. Речь, возможно, больше не шла о том, чтобы их переизбирать каждый год, как чаще всего делали в эллинистическую эпоху в отношении учителей в гимнасиях и общественных врачей, но о том, чтобы гарантировать им спокойное существование, дав возможность пользоваться длительными привилегиями, вдобавок к заработной плате.

 

Отен

Можно предположить, что так же обстояли дела в другом культурном центре Галлии — Отене (Augustodunum). В «Анналах» 33 г. 15 Тацит упоминает этот город как столицу эдуев, где благородное галльское юношество получало свое образование. Вплоть до конца III века и, возможно, еще некоторое время позже этот город блистал, за исключением краткого перерыва в результате его разграбления в 269 г., качеством своего риторического образования, как о том свидетельствует речь за восстановление городских школ, которую произнес в Отене в 298 г. ритор Эвмен. Слава этого города была такова, что дед Эвмена, грек по происхождению, выбрал Отен, чтобы там осуществить свое риторическое призвание. Эвмен говорит о нем16: «Именно там (то есть в знаменитых зданиях Мениевых (Maeniana) школ Отена) когда-то преподавал мой предок: родившийся в Афинах и долго знаменитый в Риме, он в конце концов задержался в этом городе, где он обнаружил и высоко оценил вкус его жителей к образованию и почтение, которым они окружают эту школу». Дед, должно быть, обосновался в Отене приблизительно между 210 и 230 годами, и очень возможно, что он преподавал там риторику и греческую грамматику. Нельзя сомневаться в том, что в III веке нашей эры Эвмен и его дед получали от города жалованье как учителя риторики: что касается его самого, Эвмен намекает на это, 17 — но Тацит ничего не говорит о формах оплаты учителей в Отене в эпоху Тиберия. Мы можем только предполагать, что их тоже оплачивал город, по примеру Марселя и близлежащих галльских городов.

 

Другие примеры

В общем, мы можем установить, что в конце I века нашей эры многие города в Италии в течение долгого времени приглашали учителей, выплачивая им жалованье. Плиний Младший рассказывает в письме, написанном в эпоху правления Траяна (98–117 гг.) и адресованном его другу Тациту, знаменитому историку, как он узнал, отправившись в Комо, свой родной город, расположенный на севере Италии на берегу озера Комо, что молодые люди этого города должны были уезжать, например, в Милан, чтобы иметь возможность получить образование18. «Получить образование» означает, согласно социально-историческому комментарию к «Письмам» Плиния Младшего А. Н. Шервин-Уайта19, изучать риторику. Юноша, который рассказывает Плинию, что учится в Милане, — еще praetextatus, то есть ему не более шестнадцати лет. Плиний сразу же берется за то, чтобы нанять для своего родного города учителей (praeceptores), предоставляя лично часть необходимой суммы для этой цели: «Я бы дал всю сумму, — пишет он, — если бы не боялся, что рано или поздно это начинание будет испорчено приглашениями по знакомству, как — я вижу — происходит во многих местах, где учителя нанимаются городом»20. Он предполагает участие еще и других людей в финансировании, чтобы в отношении выбора преподавателя был обеспечен более строгий надзор. Точнее, Плинию хочется, чтобы была создана не муниципальная, а частная риторическая школа. Во всяком случае важно то, что Плиний знает много городов, где существовали муниципальные школы с преподавателями на государственном жаловании. И это относится не только к Италии, но и равным образом к Галлии и Британнии. Поэт Ювенал, современник Тацита и Плиния Младшего, утверждает в своей 15-й сатире21:

Греков Афины и наши доступны теперь всем народам,
Галлия стала речистой и учит юристов британских,
Даже на Фуле идут разговоры о ритора найме .

Даже если сказочная местность Фула имеет намерение нанять себе ритора, как в шутку говорит Ювенал, то очевидно, что риторика победоносно вошла во все самые дальние уголки Римской Империи. Но речь по-прежнему идет только о риторике и, конечно, грамматике на двух языках; говорят только об этих двух учебных предметах. А в Риме Веспасиан в 73 году выделил греческим риторам и медикам годовое жалованье в 100. 000 сестерциев, выплачиваемое из государственной казны23. Первым из латинских риторов на государственной дотации был Квинтилиан24. Неизвестно число этих казенных кафедр, но очевидно, что, кроме этих учителей государственных школ, было еще множество из частных риторических, кое-как сводивших концы с концами, о чем свидетельствуют три письма Плиния Младшего и седьмая сатира Ювенала25.

 

Императорское законодательство о педагогах и врачах

Мы уже дважды могли отметить, — в тексте Страбона о Марселе и теперь по поводу города Рима, — что одни и те же меры применялись одинаковым образом к риторам и врачам. Мы увидим, что в общем врачи, с одной стороны, и софисты, грамматики, философы — с другой, пользовались аналогичным статусом в муниципальном и императорском законодательстве. Мы обнаруживаем первый след императорского законодательства в пользу врачей и учителей в эдикте императора Веспасиана, который предоставил им привилегии. Мы вернемся к этому вопросу немного позже26. Но уже задолго до Веспасиана равенство между врачами и учителями стало свершившимся фактом. Светоний27 нам сообщает, что Юлий Цезарь даровал римское гражданство всем, кто занимался медициной или учил свободным искусствам (liberaliumartiumdoctores) в Риме, чтобы побудить их жить в Городе и чтобы другие возжелали это сделать. Кем же были эти врачи и эти liberaliumartiumdoctores, пришедшие из других земель во времена Цезаря? Большая часть врачей, практиковавших в Риме, были греками. Известно, например, что Катон Цензор испытывал неприязнь к греческой культуре в целом и к греческим врачам Рима в частности. Плутарх рассказывает в «Жизнеописании Катона», что тот якобы по их поводу предостерегал своего сына М. Порция Катона Лициниана28. Что касается учителей свободных искусств (liberaliumartiumdoctores), то они тоже были греками, потому что именно греческие грамматики, риторы и философы, частично, правда, военнопленные, заполоняют тогда в большом количестве особенно Рим, но также и города Италии. Как мы можем узнать из сочинения Светония, озаглавленного «О грамматиках и риторах», еще во времена Цезаря было даже по латинскому языку только очень небольшое число учителей римского или италийского происхождения в двух областях — грамматики и риторики29. Очень вероятно, что словосочетание liberaliumartiumdoctores охватывает только три группы учителей, преподающих грамматику, риторику и философию; потому что юриспруденция, например, упомянутая Цицероном среди свободных искусств30, не преподавалась иностранцами; ей обучали римляне из сенаторов, причем не читая лекции, а в связи с исполнением ими своих обязанностей31. Начиная с Цицерона и позднее риторическое образование было необходимо вдобавок и юристам. Мы читаем также у Светония, что император Август изгнал из Рима в связи со страшным голодом всех иностранцев, кроме врачей и учителей, praeceptores32, — название, которое следует относить по-прежнему все к той же категории лиц.

Ульпиан, современник Каракаллы, который в начале III в. нашей эры написал юридические комментарии и чьи сочинения занимают примерно треть от всех выдержек, составляющих «Дигесты», объясняет следующим образом то, что врачи и учителя встречаются в юридических документах вместе: «Дело врачей то же, что и дело учителей (professores)33, если не еще более правое, потому что первые защищают дело здоровья людей, а вторые — дело их обучения»34. Видно, что сам Ульпиан слегка отдает предпочтение делу врачей, но законодательство этого не учитывает35. Учителя, о которых говорит Ульпиан, — это учителя грамматики, риторики и геометры, — под геометром же следует понимать не преподавателя геометрии, а землемера, обучающего искусству мерить землю, — искусству, которое имело некогда юридический аспект. Но в этом перечислении Ульпиан не говорит о философах. И если он сомневается в том, что философов следует считать в числе учителей, то это по юридическим и этическим мотивам и в определенном контексте. Текст, из которого мы взяли цитату, говорит о профессиональных группах, которым praesesprovinciae обязан разрешать тяжбы, касающиеся жалованья, а поскольку философы, коль скоро они философы, сами себе обязаны полным пренебрежением к денежным вопросам, praesesprovinciae не обязан заниматься их тяжбами36. Это касается и учителей также гражданского права по аналогичным причинам37. Итак, Ульпиан упоминает пять категорий учителей: грамматиков, риторов, философов, геометров и юристов; две последние были профессиями, которые возросли на римской почве38, — римляне занимались ими с давнего времени, — и для которых преподавание права и межевого дела составляло лишь малую часть их профессиональной жизни, в то время как три первые, так же, как и категория врачей, представляли профессии, пришедшие из Греции и практиковавшиеся почти исключительно в эллинистическую эпоху и в начале эпохи Империи выходцами из стран, где говорили по-гречески.

Перейдем теперь к надписи, содержащей эдикт Веспасиана (69–79) на греческом языке с рескриптом Домициана на латинском, — надписи, к сожалению, сильно испорченной, которая была издана Р. Герцогом39. Эдикт Веспасиана датирован 27 декабря 74 года нашей эры, и то, что от него осталось, позволяет нам увидеть, что он наделил привилегиями врачей и учителей (praeceptores): они были освобождены от денежных податей, от обязанностей предоставлять приют (постоя); им была гарантирована защита от iniuria и корпоративное право, но последнее касалось, пожалуй, только врачей. Надпись была найдена в Пергаме и тем самым предназначалась для провинции Азии, но можно полагать, что подобные эдикты были разосланы во все императорские провинции и что сенатские провинции сообразовались с тем же законодательством.

Возможно, к этому же эдикту относится фрагмент комментария юриста Аркадия Харизия, — фрагмент, входящий в «Дигесты»40. Аркадий говорит нам, что императоры Веспасиан и Адриан предоставили учителям (magistris), грамматикам, риторам, врачам и философам освобождение от обязанностей постоя, — привилегию, которая добавлялась еще к освобождению от всех общественных повинностей (muneraciviliaseupublica)41. В эдикте Веспасиана речь идет только о привилегиях, предоставляемых врачам и учителям, а не об их жаловании. Но если судить об этом по тому, что Страбон говорил о галльских городах вокруг Марселя во времена Тиберия, и на основании письма Плиния Младшего, о котором мы говорили42, мы можем прийти к выводу, что в первом веке нашей эры некоторые врачи и учителя получали государственное жалованье во многих городах Римской Империи.
Император Тит (79–81) ратифицировал эдиктом все постановления своего отца, как утверждает Светоний43. О Домициане Светоний сообщает, что он оставил без внимания «свободные искусства с самого начала своего принципата, хотя он позаботился о восстановлении пострадавших от пожара библиотек, вложив в них большие деньги, повелев разыскать по всей империи экземпляры утерянных сочинений и специально отправив в Александрию людей для переписывания и исправления текстов»44. Поскольку большая александрийская библиотека, основанная Птолемеем Филадельфом, была разрушена во время войны с Цезарем, экземпляры, о которых идет речь, принадлежали, конечно, пергамской библиотеке, которую Антоний перенес в Александрию и подарил Клеопатре. Домициан отличился еще тем, что изгнал из Рима и из Италии45 всех философов, что не помешало ему одарить других философов весьма существенными подарками. Он распорядился, например, купить для философа Флавия Архиппа, живущего в Прусе, имение примерно в 100. 000 сестерциев, доход с которого позволил тому содержать семью. Об этой подробности нам сообщает Плиний Младший46; то же самое письмо содержит и другую интересную деталь, что тот же самый философ использовал свое право , отказавшись исполнить обязанности судьи47. Это подтверждает, что привилегии, пожалованные Веспасианом врачам и учителям, продолжали иметь силу и при преемниках Веспасиана во главе Империи, в данном случае при Траяне. Что касается последнего (98–117), то Плиний Младший хвалит в своем «Панегирике»48 его доброе отношение к риторам и философам, которое, конечно, контрастировало с враждебностью Домициана, но вовсе не означало непременно новых законодательных мер в их пользу. Во всяком случае, юридические тексты не упоминают Траяна в этой связи. Но мы узнаем от Диона Кассия, что он основал Ульпиеву библиотеку в Риме49.

Адриан (117–138), как мы видели из комментария Аркадия Харизия в «Дигестах»50, подтвердил привилегии, которыми пользовались врачи и учителя. Он имел большую склонность к поэзии и литературе, как сообщает о нем HistoriaAugusta51 ; согласно тому же источнику у него были солидные познания в арифметике, геометрии и живописи, он любил петь и играть на кифаре. Немного далее упомянуты его осведомленность в астрономии, но ничего не сказано об учителях, у которых он учился. Небесполезно, однако, напомнить, что его геометрические познания не обязательно были получены им от геометра. Мы видели выше52, что философы-платоники снова проявили интерес к математическим наукам, по крайней мере с начала II в. нашей эры, так что четыре математических дисциплины нашли свое место в платоническом философском образовании. Перипатетики и стоики тоже проявляли интерес к некоторым из этих предметов, во всяком случае к астрономии53. Но все эти указания на образованность Адриана, возможно, не следует понимать буквально, по причине общей тенденции HistoriaAugusta, о которой мы поговорим чуть позже; по поводу образования римского императора там есть стремление дать картину, соответствующую языческим и неоплатоническим идеалам. Вернемся теперь к Адриану и продолжим чтение HistoriaAugusta, твердо зная, что нельзя слишком полагаться на все приводимые там детали. Хотя он обладал явной склонностью к составлению речей и писанию стихов, — говорит нам автор55, — и был очень искусен во всех этих делах, он любил тем не менее высмеивать и унижать учителей этих предметов, как если бы он был более сведущим, чем они. И он часто соперничал с этими же учителями и философами, обмениваясь книгами и стихами. Однажды он сделал внушение известному философу-платонику и ритору Фаворину по поводу употребления одного слова — мы показали в предшествующей главе, что платоническая философия, начиная с Филона из Лариссы, считала обучение красноречию необходимым, — и Фаворин уступил. Друзья Фаворина упрекнули его, что он не защищался, хотя и был прав. Тогда Фаворин им сказал: «Вы не правы, друзья, в том, что не хотите, чтобы я признал абсолютное научное превосходство человека, который располагает тридцатью легионами»56. Но хотя он с легкостью делал замечания музыкантам, трагикам, комикам, а также грамматикам, риторам и софистам, он тем не менее почтил всех учителей и сделал их богатыми, за то что он постоянно одолевал их своими вопросами57. Он был в дружеских отношениях с Эпиктетом и Гелиодором и, чтобы не называть всех поименно, говорит HistoriaAugusta58, с грамматиками, риторами, музыкантами, астрономами и особенно, как многие утверждают, с Фаворином, которого он всем предпочитал. Он уволил учителей, которые не вполне справлялись со своими обязанностями, после того как обогатил и почтил их.

Мы узнаем из этого описания некоторые интересные подробности: во-первых, Адриан обладал общей культурой, необычайно широкой не только относительно его времени, но и в отношении обычного образования в эллинистическую эпоху. Это похоже на правду, даже если нет уверенности в том, что все детали соответствуют исторической истине. Во-вторых, Адриан свободно нанимал и увольнял учителей по своему усмотрению, и он это осуществлял не только в Риме, где кафедры греческой и латинской риторики оплачивались из императорской казны, но и по всей Империи, по которой он много путешествовал, редко живя в столице. Создается впечатление, что он занимался вопросами общественного образования везде, где останавливался. Во всяком случае его мать Плотина сочла необходимым отправить ему письмо с просьбой предоставить Попилию Теотиму, главе эпикурейской школы в Афинах, и всем, кто его сменит на этом месте, право выбора преемника, даже из числа иностранцев, и составления завещания на греческом языке и в греческих традициях. Адриан ответил ей утвердительно письмом 121 года, высеченным на камне59 и содержащим просьбу Плотины и полученную резолюцию. Филострат в «Жизнеописаниях софистов» дает нам много примеров щедрости Адриана по отношению к некоторым софистам60; много примеров и у афинея в «Пирующих софистах»61. В Риме Адриан построил Атенеум, здание в форме театра, где могли выступать греческие поэты и софисты62 и где обучали греческой грамматике и риторике63. ScholaForiTraiani также была им предназначена для обучения грамматике и риторике.

 

Постановления Антонина Пия

Вопросы, касающиеся привилегий врачей и учителей, детально разрабатывал Антонин Пий, преемник Адриана. Фрагмент из второй книги юриста Модестина64, озаглавленной «Об освобождениях», свидетельствует, что Антонин Пий адресовал письмо властям провинции Азии, но инструкции, в нем содержащиеся, в действительности относились ко всему римскому миру. Модестин цитирует нам из него следующую главу.

«Маленькие города могут иметь пять врачей, пользующихся привилегиями, трех софистов и такое же число грамматиков. Более крупные города могут иметь семь человек лечащих, четырех софистов, четырех обучающих словесности на двух языках, очень большие города могут иметь даже десять врачей и пять риторов и то же число грамматиков. Даже самый большой город не может предоставить льготы (immunitas) за пределами этого числа».

Модестин так комментирует этот текст.

«Ясно, что большие города — метрополии провинций, средние — те, где велись судебные разбирательства64а, и самые маленькие — все остальные. Превышать это число не разрешается ни на основании декрета декурионов, ни каким-либо другим способом, но его можно уменьшить, потому что ясно, что, делая это, облегчают общественные повинности. И, наконец, получить такую привилегию могут только лица, включенные в установленное число декретом декурионов, и при условии, что они не будут пренебрегать своими обязанностями».

До этого места речь не шла о философах, но Модестин сразу же касается этого вопроса.

«Та же рекомендация Антонина Пия говорит о философах следующее: “Мы не назначили число философов, так как люди, занимающиеся философией, немногочисленны. И я думаю, что те из них, у которых богатство плещет через край, охотно окажут родному городу содействие из их собственного состояния, потому что, если они трясутся над своим личным богатством, то этот факт обнаруживает, что они не философы”. Но есть в установлениях императора Коммода отрывок из письма Антонина Пия, из которого становится ясно, что философы тоже находились под опекой. Текст следующий: “Так же, как его предшественник, мой божественный отец (речь идет об Адриане), как только начал править, подтвердил эдиктом уже существующие почести и привилегии, написав, что философы, риторы, грамматики и врачи были освобождены от повинностей: управлять гимнасием, надзирать за рынками, от жреческих обязанностей, от постоя, от забот по обеспечению города пшеницей и маслом; они не обязаны судить, не могут ни быть отправлены в качестве послов, ни против их воли записаны в армию, не могут быть принуждены выполнять какую-либо обязанность в провинции, ни любую иную”. Но следует также знать, — продолжает Модестин, — что каждый пользуется этой привилегией, леча и учительствуя в своем собственном городе. Но если уроженец Команы преподает риторику или лечит в Неокесарии, у него нет привилегий в Комане. Это было установлено божественными Северами (то есть Септимием Севером, Каракаллой, Гелиогабалом и Александром Севером) и Антонином».

Эти постановления Антонина Пия некоторые, как, например, Ф. Эртель и Г. В. Бауэрсокк65, рассматривают как ограничительную меру, касающуюся привилегий врачей и учителей, по сравнению с привилегиями, предоставленными его предшественниками; в то время как до Антонина Пия не существовало никакой регламентации, а что касается числа врачей и учителей, которое мог пригласить город, Антонин Пий, по-видимому, ввел numerus clausus , чтобы прийти на помощь городским финансам, уменьшив число лиц, пользующихся правом быть на муниципальном жаловании. Я не знаю, дает ли нам право на такой вывод та скудная информация, которой мы располагаем о законодательстве, существовавшем до Антонина Пия. Особенно жаль, что у нас есть лишь обрывки письма Антонина, и мы даже не можем быть уверены, что все эти фрагменты, объединенные в комментариях Модестина, относятся к одному и тому же письму. Но благодаря этому тексту мы видим, что в каждом городе Римской Империи существовала группа служащих, учителей и врачей, но количество членов этой группы не было неизменным: если они плохо справлялись со своими обязанностями, они могли быть уволены. Мы видим также, что та же регламентация, касающаяся врачей и учителей, сохраняла свою силу и при Северах, то есть по крайней мере вплоть до 235 года.

Однако есть в этом тексте отрывок, который трудно интерпретировать. Антонин Пий пишет, что он не указывает число философов-служащих, так как их вообще мало. У меня лично не создалось впечатления, при чтении литературных текстов, и в том числе сочинений Лукиана, чтобы философы вплоть до времени Адриана и Антонина были редкостью66, хотя они, конечно, были гораздо менее многочисленны, чем риторы и грамматики. Но, возможно, Антонин имеет в виду только тех философов, которые одновременно не являются риторами и которые зарабатывают на жизнь только с помощью преподавания философии. Мы знаем, что среди платоников некоторое число философов одновременно были риторами или софистами. Это было логическим следствием ориентации, которую приняла платоническая философия начиная с Филона из Лариссы67. Эти философы-софисты, о многих из которых нам сообщает Филострат в «Жизнеописаниях софистов» и из которых самый известный — Фаворин68, возможно, нередко зарабатывали на жизнь дополнительным преподаванием риторики, если у них не было состояния, которое бы сделало их независимыми, как это было со многими. Мы также знаем философов, как, например, перипатетики Аммоний и Птолемей в III в. нашей эры69, которые одновременно были и учителями грамматики. В III в. есть еще другой замечательный пример. Это философ-платоник Лонгин, который в свое время был особенно известен как грамматик и у которого Порфирий занимался филологией70. Для IV в. у нас есть свидетельство папируса71, который содержит надгробное слово в стихах, составленное грамматиком из Бейрута в честь софиста этого города. Мы узнаем, что этот софист был известен как благодаря достоинствам его аттического стиля, так и благодаря глубокому знанию платоновской философии72. В первой половине II века нашей эры грамматик Александр, учитель Элия Аристида и, позднее, уже в Риме, Марка Аврелия и Вера, читал лекции не только по Гомеру и лирическим поэтам (Архилоху, Гесиоду, Симониду, Стесихору, Пиндару, Сафо, Алкею), но также и по Платону, как утверждает Аристид72а. Это благодаря его преподаванию его ученик Аристид «показывает, как он замечательно знаком с Пиндаром и Платоном» 72b. Еще один пример. Либаний, один из великих софистов IV в. нашей эры, дает понять по поводу своего современника философа Фемистия, что тот так же хорошо преподавал риторику, как и философию, если принять интерпретацию, которую обычно дают одному письму, адресованному Фемистию73. Так что, возможно, философы как таковые были действительно редки. Однако равным образом возможно, что слова Антонина Пия касательно малого числа философов относятся только к философам, приглашенным и оплачиваемым городом. Города, желающие предоставить кафедру философу, должны были быть, действительно, редки, и, может быть, император с целью компенсации лично решал вопрос, чтобы выделить жалованье некоторым из них. HistoriaAugusta сообщает, что Антонин Пий во всех провинциях раздавал почести и жалованья риторам и философам74. Это могло происходить двояким образом: либо император назначал уплату жалованья из своей собственной казны, либо он обязывал власти городов пригласить того или иного философа. Этот последний способ должен был применяться достаточно часто и в случае с софистами, так как мы уже видели, что Адриан назначал и увольнял учителей по своему усмотрению, и мы узнаем из речи Эвмена, произнесенной в Отене в 298 году, что цезарь Констанций лично избрал его преподавать риторику в Отене и быть директором Мениевых школ, назначив сумму жалованья, которую город должен был ему платить75. Татиан, христианский апологет конца II века, утверждает в своей «Речи против эллинов»76, что некоторые философы его времени получали от императора годовое жалованье в 600 aurei . Если Татиан не преувеличил размер этого жалованья, то речь не может идти о заработной плате занимающим императорские кафедры, основанные Марком Аврелием в Афинах, так как она была значительно ниже77. Кроме того, «Речь против эллинов», по-видимому, была написана ранее основанием этих кафедр: Христ-Шмидт-Штелин78 и Эме Пюш79 датируют ее приблизительно до 173 г., в то время как по поводу императорских философских кафедр сложилось общее мнение, что они были основаны в Афинах в 176 г. или позже. Наконец, в самом общем виде можно судить обо всей сумме жалованья, выплачиваемого городами, и о привилегиях, предоставленных императором, на основании писем Либания. Как показывает П. Пети80, Либаний, ритор IV века, вдобавок к своему муниципальному жалованью и гонорару, выплачиваемому учениками, имел императорское вознаграждение в виде продовольствия и денег.

Мы попытались проследить едва уловимые этапы, которые в императорскую эпоху ведут к некоторому превращению профессии учителя в нечто вроде чиновничьей должности. Это вытекает из того, что города начинают приглашать — на разных условиях — учителей, то есть грамматиков, риторов и философов. Мне кажется очевидным, что наиболее распространенный тип общей культуры соответствовал образованию, которое средним городам (среднего размера) удавалось дать своей молодежи81, приглашая учителей; эта общая культура, таким образом, основывалась почти исключительно на литературных и риторических занятиях, к которым в лучшем случае иногда прибавлялись в той или иной степени углубленные занятия философией.

 

И. Адо. Свободные искусства и философия в античной мысли. Краткое содержание

Книги ГЛК

 

Книжная лавка ГЛК

Часы работы: среда, четверг — с 15 до 19 часов

Квитанция на оплату: